26 августа 2022, 22:55

Миф и мифосознание в преданиях и произведениях о Шэлдэй занги

Художественное осмысление национальной истории и её выдающихся деятелей является важным моментом в культурном самосознании народа, устанавливая зарождение и развитие традиций. Культовые личности из истории бурят оставались в народной памяти как легендарные герои, приобретая определенный семантический ореол, который целесообразно рассмотреть в контексте мифосознания. В рамках данной статьи мы обращаемся к образу Шэлдэй занги, история жизни которого, с одной стороны, зафиксирована в хронике «Балжан хатанай туужа» (Сказание о Балжан хатан) и «Асагадта бэшэгдэhэн тобшо түүхэ» (Ацагатская записка), и, с другой стороны, воплощена в литературе и в многочисленных вариантах исторических песен бурят, получивших повсеместное распространение, в частности, они сохранились не только у хори-бурят, но и функционируют до сих пор в устном народном творчестве бурят в Монголии, имеются также записи песен о Шэлдэй занги у тункинских бурят, например, народного исполнителя Цырена Хоборкова и у др. В стихотворении тункинского поэта Бориса Сыренова «Муулалга» (Обида) описывается процесс исполнения песни о Шэлдэй занги: «Тойрод байhан хүнүүдтэ / Шэлдээ – зангиин дууе / Шэшэрэн, уйлан дуулаа hэм…/ Альгаа ташаад хүнүүд / Соорхой малгай руум / Зэд мүнгэ шэдээ hэн». (Собравшимся в кружок прохожим людям/ Исполнил песню я Шэлдэ-занги, / С слезами, с трепетом, затронув нити судеб…/ Похлопав равнодушно мне в ладоши, /В шапчонку кинули лишь медный грошик». [1, с.34] В центре лирической ситуации не прост процесс исполнения песни о Шэлдэй занги, но и оценка лирическим героем – поэтом профанного восприятия публикой этого высокого трагедийного образа. Поэт же чувствует и интерпретирует лирическую интонацию народной песни о Шэлдэй занги в контексте жанра плача как выражение невосполнимой утраты. Исторические песни бурят о Шэлдэй занги имеют своеобразные черты и отличаются от других произведений этого жанра своей структурой. Песня о Шэлдэй занги включает в себя повествовательную часть, в которой сообщается о преждевременной смерти Шэлдэй занги, причем делается это при помощи традиционного приема психологического параллелизма: «Гүлгэн, гүлгэн харахамни / Гүйдэл дундаа зогсобо. / Гүлмэр заахан Шэлдэй занги / Эдир дундаа зогсобо» (Конь молодой, вороной /споткнулся вдруг в пути. / Юный Шэлдэй занги / погиб молодым). [2, c. 132] Психологический параллелизм, заключающийся в «сопоставлении по признаку действия», здесь представлен в типичном для национальной культуры сопряжении всадника и коня. [3, с.73] Кроме того, образ и судьба Шэлдэй занги раскрывается в сопоставлении с оружием воина, а именно колчаном: «Хүхэ түмэр һаадагни /Хүбшын зэбсэг болобо. /Хүйхэр заахан Шэлдэй занги /Хүнэй гарта оробо». (Железный колчан / заброшенным остался в тайге. / Молодой Шэлдэй занги / Попал в плен в чужие руки). [2, c. 132] Вторая важная композиционная часть песен о Шэлдэй занги – это песнь от первого лица – от лица самого героя, который осознает перед лицом неминуемой смерти безвыходность ситуации и выражает неосуществленное желание вернуться на родину, домой. Так в песне возникает один из ключевых образов мифосознания — архетип дома как родного дола. «Хорин сагаан шүдэеэ /зууhан зандаа хэбтэхэб. / Хори Буряад нютагаа / Бусаhан шэнги hанахаб» (С сжатыми зубами белыми / все равно буду лежать. / Как будто бы вернулся я домой, / буду себя представлять). [2, с. 134] Ситуация неразрешимая и трагическая, когда возвращение в уютные истоки родного дола оказывается невозможным, определяет образный ряд, в котором утверждается вечность. Образ белых костей для кочевников это не только образ бренности бытия, в этой песне у Шэлдэй занги есть осознание и проживание своего будущего за гранью смерти, там, когда будут только останки тела, все равно сжатые зубы будут символически выражать его решимость вернуться домой. Шэлдэй занги ценой своей жизни и смерти утверждает незыблемую ценность утраченного дома.
«Шэлдэй занги Хинганай дабаан дээрэ саазалуулхынгаа урда тээхэнэ хойто Хори нютагаа шэртэн хаража, гунигтай дуу дуулаhан гэхэ» (Говорят, что Шэлдэй занги перед казнью на Хинганском хребте посмотрел на север, по направлению к родным хоринским степям и спел грустную песню). [4, с. 20] Возможно, предание об этом эпизоде сохранилось благодаря песне. В другой исторической песне о Шэлдэй занги, которая представляется более поздней, в повествовательной части – в первых двух строфах посредством психологического параллелизма заостряется внимание на ситуации плена, в котором оказался Шэлдэй занги, подобно стреноженному коню. В лирической же части, состоящей из 9 строф, выражается как сожаление о неудачном стечении обстоятельств, так и анализ причин, приведших к нему, обвинение себя: «Айдарайнгаа ехэдэ / Алтан хилые алхалайб, / Адуунайнгаа олондо / Адха шэбээ босхолойб.» (Из-за избытка удальства / Золотую границу я перешёл, / Из-за избытка табунов / установил я загон) [5, с. 5] Обращает на себя внимание употребление глагольной формы, характерной для высокого стиля – «алхалайб», «босхолойб», так как вся история полна возвышенного пафоса трагического осознания исключительного события. Лирическая часть в этой песне состоит из двух частей: первая – самообвинение, вторая – осознание неразрешимости сложившихся жизненных обстоятельств. Песни о Шэлдэй занги, таким образом, воспроизводят момент отделения, отщепления не просто одного человека от родовых истоков, это своеобразный момент разрушения мифосознания, в котором не состоялось возвращение к истокам, не осуществилась цикличность бытия в условиях разворачивающихся событий исторического времени. Установление границы, таким образом, не просто является фактом истории, а сопровождается переходом на новый уровень осознания действительности. Сохранившиеся исторические документы позволяют уточнить, почему мотив сожаления так устойчив в легендарной интерпретации образа Шэлдэй занги. Обращаясь ко времени установления русско-китайской границы после приезда графа Саввы Рагузинского, летопись, а именно хроника «Балжан хатанай туужа», фиксирует эпизод, связанный с неверным истолкованием слов Шэлдэй занги о месте проведения границы.
Когда выбранный Саввой Рагузинским заседатель Шодо Болтирогой, приходившийся Шэлдэй занги родственником, отправил к нему посланника спросить о месте проведения границы, ему ответили: «Унахаяа hанабал, зургаан хара мори, тохохоёо hанабал, алтан эмээлээ абаашагты». (Если хотите владеть, берите шесть черных коней, если хотите иметь, заберите золотое седло). Это был иносказательный ответ о названиях местностей, где следовало бы провести границу, вовремя не понятый Шодо Болтирогой. «Шэлдэй зангиин захиhан «зургаан хара мори» гэhэниинь Балжа гэжэ нютагта «Хара морито» гэжэ гол бии. Тэрэнhээ сааша үргэлжэлэн «Алтан эмээл» гэhэн нютаг бии. Тэдэ нютагуудай зонтой хамтаран ара тээшээ ниилэлдэхэ байхабди гэhэн удхатай нюуса таабари байгаа ха юм. Тэрэнь тайлбарилагдаагүй дээрэhээ тэдэ нютагууд орхигдожо, тэдэ хайран аха дүүнэрнай алдагдаба гэжэ арбан нэгэн эсэгын үбгэд, эмгэд хөөрэлдэжэ hуугша бэлэй». (Названные Шэлдэй занги «шесть черных коней» обозначали долину на родине Балжан хатан под названием «Черная лошадь». Чуть далее от неё находилась местность «Золотое седло». Смысл послания был в том, что нужно было провести границу вместе с жителями этих местностей. Из-за того, что его послание не поняли, те местности не вошли в состав государства, и кровные родственники оттуда были убиты – так рассказывали предки одиннадцати хоринских родов) [6, c. 226]. Таким образом, в летописи говорится о роковой ошибке при проведении границы из-за непонятого иносказательного ответа Шэлдэй занги. Примерно в таком же ключе интерпретирует этот момент «Ацагатская записка»: «Шодо нюусаар хүниие зорюудуулжа, «хоёр гүрэнэй хилэ табихые эхилжэ байна, али талада орохо юм? Хилэ татахые газар заа!» — гэжэ мэдээсэбэ. Шэлдэй занги харюудань: «Ши минии hүрэгhөө жороо хара мориндо алтан бүүргэтэй эмээл тохожо аба» — гэжэ захиhан. Ёгто үгэ тайлажа шадагдангүй мүнөөнэй хилэ табигдаhан байгаа. Тэрэ үгын үнэн удха болбол, Хара морин гэдэгынь Хара мүрэн байгаад, эмээл гээшэнь Алтан эмээл гэжэ уула, тэдэниие оруулжа хилэ абаха гэhэн байгаа». (Шодо тайком отправил человека: «Начали проводить границу двух государств, где будете вы, укажите место. Шэлдэй занги ответил: «Ты из моего табуна возьми черного коня с золотым седлом. Но его слова не были поняты, и граница была проведена. Истинный же смысл слов был в том, что черный конь обозначал реку, а золотое седло – название горы. Было сказано включить эти места в границу»). [5, с.5] Шэлдэй занги сформулировал свой ответ так, как было принято в традиции, для него было естественным полагать, что соплеменники его слова верно расшифруют. В народном сознании этот эпизод мыслится как случайная ошибка, оттого и высокочастотен мотив сожаления и в преданиях, и в песнях, и в художественных произведениях.
В поэме Н.Дамдинова «Шэлдэй занги тухай дуун» дана авторская интерпретация легендарного образа, несомненно, с опорой на исторические песни, которые органично включены в текст произведения. В переводе Риммы Казаковой поэма названа «Возвращение батыра» (песня про Шэлдэя занги), то есть переводчик очень верно сформулировал интенцию текста, в котором уточняется архетип «дома» в условиях установления межгосударственных границ. Эпизод установления границ и тема границ чрезвычайно важны в мифосознании тем, что фиксируется переходный момент от одной картины мира к другой, принципиально новой, исторически обусловленной. У Николая Дамдинова происходит переосмысление исторической ситуации с высоты пройденного времени, переходность им устанавливается от кочевого образа жизни к оседлому, не только проводятся границы в пространстве, а определяется этапность в самом течении народной жизни. История Шэлдэй занги раскрывается в рамках традиционного эпического повествования, от лица сказителя-улигершина, который обращается к новому поколению, зачин оформлен как фольклорный, повествующий о казни: «Толгойн мухаряан тухайшье биил домог» (Есть предание об отрубленной голове) [7, с.533] Поэма состоит из 5 частей, в которых последовательно раскрывается история жизни и гибели героя. Автором сущность характера Шэлдэй занги осознается как эпическая, о чём свидетельствуют возвышенные идеализирующие характеристики рождения в первой части: «Ангар мүрэнэй эхиндэхи хабсагайе / Абамни гэжэ хэлэдэг бэлэйл, / Энхэ долгитол Байгад далайе / Эхэмни гэжэ шүтэдэг бэлэйл. / Хүхэ ногоон буряад дайда-таляанаа / Хүгшэн төөдэй эжымни гэдэг байгаал. / Yүлэ тулаһан үндэр сагаан Саяанаа /Yбгэн эсэгэм гэжэ нэрлэдэг байгаал». (Камень у истоков Ангары /называл отцом своим, / Почитал воды Байкала / как материнский исток, / Зеленую степь бурятскую / бабушкой своей называл, / Высокие вершины Саянских гор / предками своими считал). [7, с.533] Слитность с миром родной природы для героя является важной исходной характеристикой, которая получит дальнейшее развитие в общем сюжетном ходе. В первой части раскрывается привычный кочевой образ жизни бурятских племен, который поэтически воспет: «Малгай табиhан газар — манай гэжэ, / Түүдэг табиһан газараа – түрэл гэжэ, /Yнжэһэн газараа –үглөөдэрынь орхижо,/ Хоноhон газартаа – хожом ерэхэбди гэжэ…/Огторгойгоор тамарhан үүлэн мэтэ» (Там, где шапку положили – наша земля, / Там, где костер разложили – родное место, / Оттуда, где переночевали – уехали на следующий день/ Обещая вернуться туда, где были…/ кочевали подобно облакам на небе). [7, с.534] Земля и степь для кочевника мыслились, по Н.Дамдинову, таким образом, как один общий большой дом без границ, где можно было только символически обозначить свое присутствие местом размером с шапку, временем, исчисляемым на дни. Хотя автор и называет места кочевок от Ангары до Лены, от Алтая до баргузинских хребтов, степь мыслится как безграничное пространство свободы и воли. Очень удачен в передаче символического смысла перевод приведенных строк Риммой Казаковой: «Стоит шапку швырнуть на землю — /Поднимутся шапки юрт!» [7, с. 197] В завершении же первой части Шэлдэй занги как предводитель рода принимает решение вести оседлый образ жизни, строит загоны скота, пробует сеять пшеницу, подобно русским переселенцам. Вторая же часть описывает конфликт между баторами, желающими набегов и почестей и Шэлдэй занги, далее возникает мотив испытания воинской доблести, из которого предводитель рода выходит победителем. Большую роль в этом играет грамота от «белого царя», то есть от русского царя, которую Шэлдэ показывает всем. Сюжетное действие развивается далее мотивом соперничества и испытания ума, в связи с чем Шэлдэй занги задает трудный вопрос о происхождении сломанной стрелы, хранимой в его роду. В поэме прослеживается сохранность культа старейшин, когда слово старших в роду непререкаемо. Из уст старика он узнает о побратиме отца – монголе и принимает решение ехать к нему со своими служилыми людьми в сложное время междуусобиц с маньчжурами. Подробно раскрыты весь церемониал принятия гостей, песня, где раскрывается тоска по дому, благопожелания родственных и дружественных народов. Контрастом становится ситуация пленения в непосредственной близости от недавно проведенных рубежей, которая сравнивается автором с капканом. И здесь впервые включается народная песня о Шэлдэй занги, выражающая трагизм сложившейся ситуации с помощью приема параллелизма, когда сопоставляются стреноженный конь и окруженный войсками батор. Лирическое самовыражение героя подкрепляется лирическим выражением сожаления у сказителя-улигершина: «Ай даа, халаг, Шэлдэй, яалай хээлэйш даа! / Абарал ехэтэ хаанай хайра-грамотаяа / Абдар соогоо гэртээ юундэ үлөөлэш даа, /Аян замдаш ябахал байгаал шамтаяа!» (Ах почему же Шэлдэй занги, что с тобой?/ Почему спасительную грамоту от всемогущего царя / ты оставил дома в сундуке, / Если бы она была с тобой в пути!» [7, с. 547] 4 часть поэмы раскрывает исход ситуации, пленение войсками маньчжуров, пытки и унижения, отказ перейти на их сторону, спор с маньчжурским амбаном, в котором Шэлдэй заявляет о том, что никогда не воевал из-за земель и не был захватчиком. Героическое противостояние завершается известием о предстоящей казни на плахе. Эта часть поэмы начинается и завершается лирическим выражением, в финале же звучит песня, которая прогнозирует неизбежность трагического исхода. Завершающая 5 часть поэмы изображает казнь и исполнение предсмертной песни Шэлдэя занги, в которой он выражает свое несокрушимое желание вернуться домой. «Хара эреэн нюдэеэ / Хараhан зандаа хэбтэхэб. / Халуун Буряад нютагаа /хариhан шэнги hанахаб». (Своими собственными глазами/ Так же буду смотреть лежать. / На свою родную бурятскую землю, / Вернувшимся себя буду считать) [7, с.549] Мотив вероятности другого исхода обусловлен тем, что родная земля очень близко, буквально в двух шагах. Н.Дамдиновым ситуация выстраивается как драматическая: когда реальное спасение и возвращение на родину оказывается невозможным, герой преодолевает её в своем сознании. Если в биографии самого Шэлдэй занги метафора оказалась неразгаданной, в поэме Н.Дамдинова происходит авторское переосмысление предания, в котором фигурально обозначалось и утверждалось возвращения героя после смерти на родину в особом духовном пространстве. В поэме происходит буквальное «овеществление» метафоры, переносный смысл идеи возвращения героя переводится в план материального бытия: казнь героя происходит у самой кромки вновь установленной границы, и голова героя после отсекновения откатывается в родные пределы, так творится новый миф телесно-материального возвращения героя: «Эрэлхэг Шэлдэйн толгой, сүлөөтэйгөөр, /Эрьелдэһээр сэсэг ногоо хасардан, /Хүрьһэтэ зөөлэн эхэ дайдынгаа энгэртэ / Хүйтэн духынгаа хүлһэ сэлмээн аршаһаар, /Yндэһэн арадай домог hайхан үльгэртэ /Yеын үедэ дурсагдажа орошоһоор, / Доошоо, хойшоо мухаряа гэһэн юм лэ даа — / домтой, шэмэтэй түрэл газар уһандаа!» (Голова храброго Шэлдэя свободно покатилась, /Задевая травы и цветы, / Вытирая о грудь родной матери-земли / Холодный пот со лба, / так вошла в предания родного народа, /которые зазвучат в веках, / Покатилась головушка вниз и на север говорят, / к целебным источникам родной земли) [7, c. 551] Автор утверждает и отстаивает идею возвращения батора домой уже после своей смерти, творя новый сюжет на основе давно известного предания. Так происходит переосмысление исторических фактов претворяясь в правду художественную, у которой своя логика, прежде всего логика чувств. «Хойто хори нютагайн зон мухарижа ерэhэн тархииень хүндэтэйгөөр хүдөөлүүлөөд, саашанхи үедөө Шэлдэй зангиингаа баатар нэрыень зүрхэ сэдьхэлдээ мүнхэрүүлhэн юм» (Народ хори забрал прикатившуюся после казни голову, её похоронили с почётом, и впоследствии увековечили имя Шэлдэй занги батора в своих сердцах и памяти) [4, с.20] Поэма Н.Дамдинова характеризируется взаимосвязью драматического и героического пафоса. Именно логика мифа с его тяготением к циклическому времени определяет и в предании, и в народных песнях, и в художественных произведениях мотив неизменного возвращения героя, который возникает при сопряжении лирического самовыражения героя и эмоционального отклика на него в народной памяти. История Шэлдэй занги вызвала понимание и сочувствие широких народных масс не только в силу реализации архетипа дома, близкого и понятного каждому, она отразила переходное состояние национального духа, которое выразилось в установлении границ между традиционным миросозерцанием и новым историческим мышлением. Шэлдэй занги, сохранявший национальный тип мышления, который в сфере политики определял завуалированно-метафорический склад речи, остался выразителем традиционного опыта, и его трагическая гибель означала для бурятского народа включение новой парадигмы мышления и новых исторических отношений. Переход от одного уровня миросозерцания к другому был достаточно резким и на эмоциональном уровне воспринимался как определенный разрыв, казнь Шэлдэй занги через отсечение головы приобретал, таким образом, в народном мифосознании символический смысл. Чрезвычайно важным становится мотив установления границ, он приобретает через призму мифосознания ряд дополнительных коннотаций, приобретающих также символическое значение.
Литература
1. Борис Сыренов Тэнгэриин мандал, Улан-Yдэ, 1983.
2. Алтаргана Улан-Удэ, 2006.
3. А.Н. Веселовский Психологический параллелизм и его формы в отражении поэтического стиля. // Цит. по С.Н. Бройтман Историческая поэтика. Хрестоматия-практикум. М., 2004.
4. «Шэлдэй занги. Хэн гээшэб: авантюрист гү, али алдарта герой гү?» Буряад Yнэн, январиин 31, № 4.
5. Хори буряадуудай түүхэ Асагадта бэшэгдэhэн тобшо түүхэ « Буряад Yнэн августын 20 2014 №31.
6. Балжан хатанай туужа // Буряадай түүхэ бэшэгүүд Улаан-Yдэ, 1992.
7. Н.Дамдинов Избранные произведения в 3 т., т.1. Улан-Удэ, 2001.

д.ф.н. И.В. Булгутова

Поделиться:

Автор:

comments powered by HyperComments