31 октября 2021, 18:19

Мифологический подтекст поэзии Н. Нимбуева

 

Литература Новейшего времени представляет множество примеров функционирования мифа в структуре художественных произведений, в этом ряду бурятская литература также представляет свою модель. Ее своеобразие заключается в том, что она основывается на сохраняющемся в народе мифологическом сознании. В лирике Н. Нимбуева мифологический пласт очевиден, так, исследователи отмечали, что у Нимбуева «время подчиняется мифологическому коду – в нем живут на наследственном уровне архетипы мифов, сказок, преданий. Культурно-смысловая емкость его мифологических символов предполагает многообразие точек исследования» (1, с. 57).
В рамках данной статьи предпринимается попытка определить мифологические образы и символы в лирике Нимбуева в связи с мотивами отражения и превращения. Данные мотивы содержат представление о наличии и взаимодействии различных уровней бытия и широко распространены в мифологии. Так, «мотив отражения…оказывается представленным в космогонии и космологии: Бог творит мир, чтобы видеть в нем свое отражение; мир – это отражение божества, нетождественное ему, но все же являющееся его подобием и образом»(2, с.161). Мотив же превращения – метаморфозы – один из самых мифологически насыщенных – «…превращение одного существа в другое отражает представления об инверсии всех явлений и о фундаментальном отличии между единым и множественным, первородным недифференцированным началом и миром явлений. Сама возможность метаморфоз связывается с тем, что «все едино» (тезис Парменида). Любой объект может быть превращен в нечто иное, поскольку ничто не есть нечто и в действительности явления мира лишены собственной сущности» (2, с.295 — 296).
Эти два мотива совмещены в стихотворении Н. Нимбуева, в центре находится проблема самопознанья: «Я не узнал /свое отраженье в воде./ Где невзрачный застенчивый юноша / со слезящимися вечно глазами?/ Глядит на меня тонкомордый стройный олень,/ И рога его запрокинуты в небо./ Где невзрачный застенчивый юноша /со слезящимися вечно глазами?/ Я сижу у таежной криницы / с живою водой./ Я по родине вдруг загрустил./ Я приехал из города / на запыленном автобусе».
Мотив отражения ставит вопрос об истинном, духовном облике лирического героя. Т.Н. Очирова, рассматривая данное стихотворение, отмечает, что «…это своеобразное двойничество. Концепция пантеистической раздвоенности человека, осознаваемого как плоть от плоти великой Природы, вполне допускает такую метаморфозу» (3, с. 61).
Олень, мифологический образ, олицетворяющий гармонию и красоту, не совпадает с реальным обликом «невзрачного, застенчивого юноши со слезящимися вечно глазами». Проведение параллели оказывается возможным лишь на краткий миг на границе двух миров, у естественных истоков жизни «у криницы с таежной водой». Образ реальности — «запыленный автобус», замыкающий стихотворение, возвращает все на свои места.
Символику воды, источника, родника, колодца как обозначения границы миров можно увидеть в следующем стихотворении Нимбуева: «Однажды еще карапузом, / В колодец, смеясь, заглянул я: / И стало так жутко и странно, / Как будто я в гулкой прохладе / Бессмертья увидел лицо». Архетипическая образность в данном стихотворении усматривается в том, что входом и ключом к бессмертью угадывается смерть, образ колодца как входа в иной мир эмоционально прочувствован, абстрактное понятие бессмертия конкретно и зримо воплощается в «лице», ощущаемом на уровне звука –(гулкого) и осязания – (прохлады).
Загадка отражения, когда приоткрывается завеса вечности, и застывают мгновенья человеческой жизни – основа поэтической темы в стихотворении «Фотография»: «Годы прошли и войны / фотограф-обманщик умер, / а дети глядят со стенки: / где же все-таки птичка?». Отражение — это момент совмещения кажущегося и подлинного бытия, конкретного и абсолютного времени, постижение которого за пределами человеческого познания: «Погладил сынишку / и вздрогнул:/ как будто увидел / себя самого я / в зеркале времени».
Нераздельность субъекта и объекта, присущая мифологическому сознанию, прослеживается в следующем стихотворении: «Умершей бабки голосом / шепчет невнятно родник. / Деда замерзшего голосом / жалуется тростник. / В кого иль во что перейдет / мой сирым оставшийся голос? / В пчелу ли, несущую мед, / Иль в налитый соками колос?». Грань между миром жизни и смерти стирается, и связующим звеном становится не овеществленная материальная субстанция, а бесплотный звук, голос человека. В этом стихотворении предстает не просто мотив превращения, и не простое олицетворение, хотя оно тоже есть; в основе образного ряда (голос – родник, голос – тростник, голос – пчела) мысль о нераздельной слитности бесконечно продолжающегося бытия. Плодотворность поэтического творчества выражается в мифологически насыщенных и значимых образах пчелы, несущей мед, и спелого колоса.
Как известно, «в качестве источника меда пчелы могут наделяться сакральным статусом; они выступают олицетворением высшей мудрости и сближаются с символикой поэзии и поэта…» (2, с. 419), а образ колоса и зерна в мифологии нераздельно связан с семантикой смерти – воскресения – жизни.
Как считает О.М. Фрейденберг, «…образная мифологическая мысль не отделяет познающего от познаваемого, явление (предмет) от его свойства» (4, с. 92). В нерасчленимой сложности, внутренней двойственности лирического героя Н.Нимбуева можно увидеть отсутствие разграничения на субъект и объект, или же их сознательное или бессознательное слияние: «Чувства мои – / ненадежное облако снега / на горной вершине. / Ступай осторожно, / Скользкой тропой идущая девушка, / И не нарушь громкой песней / Тишину моих гор».
Рассмотрим начальный образ стихотворения, характеризующий эмоциональный мир лирического героя: чувства – облако снега на горной вершине, в нем можно выделить и сравнение и метафору, можно усмотреть и подтекст – на первый взгляд, чувства легки и аморфны – это облако, это снег, но в то же время, снег на вершине – это лавина, таящая мощь стихии, которая нахлынув, способна все снести на своем пути. Дальнейшее развитие темы показывает, что в строгом смысле, основа образного ряда – не сравнение, ведь оно предполагает «…осознание раздельности сравниваемых предметов» (5, с. 73). Скользкая тропа, по которой идет девушка – это не характеристика объекта изображения, ведь лирическое «я» и «гора» нераздельны, а тропа – это путь к сердцу лирического героя, и «тишина моих гор» есть «тишина моей души».
Нераздельность субъекта и объекта реализуется в поэзии Нимбуева в образах лирического героя, в которых можно усмотреть мотив превращения: «скуластым бурым волком я рыскал этой ночью…», «мне б улечься у ее дверей / неподкупным лютым волкодавом…», «дельфинами в море поплавав, / с тобой мы на берег песчаный / юнцами влюбленными вышли…», «и вмиг испарился пастух, как дыханье, / а вскоре в немыслимой звездной дали / глазам изумленной Земли / представилось новой звезды полыханье», «парень вернулся загадочный, тихий,/ и не в силах скрывать больше тайну,/ и не в силах поведать о тайне, вдруг навзрыд засвистел соловьем». Мифологический подтекст приведенных примеров очевиден. Следует отметить, что подобного рода образность широко распространена в целом в бурятской поэзии, наследником и продолжателем традиций которой был Намжил Нимбуев. На их основе создается самобытная образность поэта, воплотившего в своих стихотворениях удивительное по остроте и оригинальности лирическое чувство: «Я опрокинусь небом, / Ты разольешься морем, / Мы засинеем вместе / Горизонтом вдали…/ Буду в тебе отражаться, / будем с тобой целоваться, / И поплывут между нами / Белые корабли!». Известная мифологическая оппозиция «земли и неба» переосмыслена в стихотворении, где образ любви приобретает вечное универсальное толкование как единение, слияние, растворение разных по своей сути первоначал. Небо – олицетворение мужского начала в большинстве мифологий мира, в том числе и мифологии монгольских народов; сохраняя смысл архетипической образности, поэт творчески развивает ее, олицетворением женского начала становится не земля в традиционном толковании, а море.
Мифологическая образность в творчестве поэта определяет сознание лирического героя, порой полностью растворяющегося в окружающем мире, своеобразие метафоризации, глубину и разнообразие средств и способов художественного языка.
Литература
1. Л.С. Дампилова. Время как мифологический код в лирике Н.Нимбуева. // Россия – Азия. Проблемы интерпретации текстов русской и восточной культур. Улан-Удэ, 2002.
2. . Полная энциклопедия символов и знаков. Минск, 2006.
3. Т.Н. Очирова. Постоянство, или цена устойчивости и бунта // Земли моей молодые голоса. Улан-Удэ, 1981.
4. О.М. Фрейденберг. Миф в литературе древности. М., 1998. // Цит по: С.Н. Бройтман. Историческая поэтика. М., 2004.
5. Веселовский А.Н., Историческая поэтика. – Л., 1940, с. 125 // Цит. по С.Н. Бройтман. Историческая поэтика. Хрестоматия-практикум. М., 2004.

Ирина Булгутова доц БГУ д.ф.н.

Уран хүн

Поделиться:

Автор:

comments powered by HyperComments