31 октября 2021, 15:53

Поэтика сравнений в романе И. Калашникова «Жестокий век»

«Жестокий век» Исая Калашникова — произведение, в котором наиболее полно выразилось своеобразие его дарования, художественного мышления, условий его формирования.

Само обращение художника ко времени и образу Чингисхана обусловлено многими факторами, в том числе важным является сложившаяся в регионе историко-культурная ситуация.

На наш взгляд, роман еще недостаточно изучен исследователями во многих аспектах. Представляется актуальным выявление художественной философии и концепции истории у автора с учетом позиций современной историографии, идеи евразийства, также представляется плодотворным определение своеобразия художественной трактовки Калашниковым исторических персонажей в сравнении с концепцией «Сокровенного сказания монголов» и других сюжетных источников.

В данной статье мы рассмотрим такую стилевую особенность произведения, характерную именно для этого произведения писателя, как функционирование в повествовании образных выразительных средств, восходящих к восточной поэтике.

Повествовательный стиль Калашникова формирует особая наблюдательность взгляда, тщательный отбор фактов и фиксация внимания на мельчайших деталях, образующих в целом реалистически достоверную, художественно убедительную картину мира. Выразительность текста достигалась емкостью отобранного жизненного материала, простотой его изложения. По особому художник чувствовал глубину и красоту народного слова, был чуток к нему, не случайно стихия народной речи воссоздает атмосферу семейщины, особенностей уклада и миропонимания старообрядцев в романе «Разрыв-трава».
При написании романа «Жестокий век» писатель также остается верен своим принципам, для того, чтобы зримо и достоверно изобразить образ эпохи, склад мыслей и чувств людей того времени, художнику необходимо было постигнуть своеобразие языковой модели мира, осознать ментальность кочевого народа. Но если в романе «Разрыв-трава» писатель раскрывал стихию исконно родной, близкой и понятной семейской жизни, то при написании «Жестокого века» задача непомерно усложнилась необходимостью постигать пограничную культуру соседствующих народов.
Способность открыть для себя другой мир, особая восприимчивость и чуткость художника к чужому сознанию отражает, на наш взгляд, в целом специфику нашего региона как перекрестка культур.
Исследователи уже отмечали, что «…образность и метафоричность, свойственные восточным народам, присущи языку романа. И. Калашников смело вводит в речь героев пословицы, поговорки, афористические выражения» (1).
Огромная, скрупулезная работа автора по изучению обычаев, языка и фольклора монголоязычных народов воплотилась в художественно убедительных, зримых картинах быта, уклада племенной жизни. В романе есть эпизоды, показывающие знание мельчайших подробностей образа жизни кочевых народов. Например, таков эпизод, где изображается традиционный у монголов и бурятов способ лечения,(2, с.77) запрет наступать на порог как символическую грань между внешним и внутренним миром (2, с.139) и др. Опора на фольклорную традицию происходит в романе на разных уровнях: от простого включения пословиц, поговорок в ткань повествования до построения авторских высказываний по типу архаической образности. Употребление в речи героев образных выражений, сравнений, пословиц становится характерологическим средством. Их знание – свидетельство мудрости героев, основательности их размышлений и предвидения ситуации. Насыщена образными выражениями речь шамана Бэрхэ-сэчена, Теб-Тэнгри, и Тэмуджина. Образ Тэмуджина часто раскрывается в субъективированном повествовании, т.е. афористические выражения употребляются в несобственно-прямой речи; организация повествования у Калашникова, таким образом, также становится характерологическим средством. Образ бурятского фольклора построен как сравнительный оборот, например, в речи Бэрхэ-сэчена: «Как лес состоит из высоких и низких деревьев, так и народ – из плохих и хороших людей» (2, с. 37).
Ряд сопоставляемых явлений всегда относится к природной жизни, окружающей кочевника, многочисленны в романе афористические выражения, касающиеся образа коня, всадника, упряжи, степи, рек и т.д. Некоторые образы прямо восходят к тексту «Сокровенного сказания»: «…будем всегда вместе, как две оглобли одной повозки…» (2, с. 54), «…двумя оглоблями были мы в повозке хана-отца…» (2, с. 488). Есть и другие примеры, когда в тексте «Жестокого века» осваивается и цитируется образный ряд «Сокровенного сказания». Фольклорная образность становится основой для построения авторских высказываний по схожему принципу. Так, мотив взросления, испытания, проверки человека в монгольском и бурятском фольклоре раскрывается в связи с образом пути, коня. Поэтому в «Жестоком веке» выражения о коне иносказательны, символически многозначны, раскрывают человеческую жизнь: «…конь познается в беге» (2, с. 62), «…только пустоголовый жеребенок может заранее воображать себя быстрым скакуном. А вдруг из него получится самая захудалая кляча?» (2, с. 64), «… резвость коня проверяется скачкой, отвага воина – сражением…» (2, с.105), «маленьких жеребят могут пинать и хромоногие мерины» (2, с. 196). Творческое использование приема прослеживается в авторском повествовании: «Время – необузданный скакун. Оно мчится, и невозможно натянуть поводья, остановить его бег»; таковы же и сравнения власти Чингисхана с поводьями: «…править…- то же, что одному всаднику держать в руках поводья тысячи коней» (2. с. 532), или же образ его кешигтенов – это «…железные удила узды, надетой на племена» (2, с. 541). Авторским является сравнение непредсказуемости человеческой жизни в субъективированном повествовании: «Если бы жизнь человека слагалась по его замыслам! Она как колченогая лошадь: в любое время, на самом ровном месте может споткнуться и вывалить тебя из седла». (2, с.353)
Примечательно то, что примеры фольклорной образности не всегда являются сравнениями в настоящем смысле слова, ведь сравнение предполагает «…осознание раздельности сравниваемых предметов» (3), они отражают такой этап развития образного мышления, когда в изображении общей картины еще важен конкретный план сопоставляемого.
Монгольские и бурятские пословицы и поговорки с параллелизмом и иносказательностью, многозначностью, символичностью имеют и композиционное значение в повествовании. Рассматривая бытование бурятских пословиц и поговорок в составе фольклорных эпических произведений, исследователи приходят к выводу, что в их составе они «…функционируют как необходимые компоненты их композиционного построения» (4).
Композиционное значение афористических выражений в «Жестоком веке» Калашникова состоит в описании хода событий в целом, образной обрисовке ситуации, прогноза ее исхода, предсказания. Так описываются межплеменные отношения: «… если сосед просит у меня огня, я должен знать, собирается ли он сварить ужин или поджечь мою юрту» (2, с. 36), угроза нападения: «…но в грозу и малый ручей может превратиться в большую реку» (2, с. 90-91), трудности пути: «…а воз стал грузным, и дорога ведет в гору. Остановимся – воз попятится назад, и мы окажемся на том месте, с которого тронулись в путь» (2, с.304). В основе процесса метафоризации жизненных ситуаций, движения, сражения – аналогия с природным миром. В народных образах прослеживается архаическая стадия развития мысли «…так называемый полисемантизм, то есть смысловое тождество образов. Это явление объяснялось слитностью субъекта и объекта, познаваемого мира и познававшего этот мир человека». (5). В бурятском фольклоре слитность познающего субъекта и познаваемого объекта, мысль об исходном тождестве всего сущего реализуется в аллитерации –единоначалии, которое устанавливается человеком, обнаруживается им в мире. В переводах же сохраняется только параллелизм.
Инерция фольклорного мышления отразилась в общем плане образных средств романа, что можно проследить у Калашникова на сравнениях ментальных, т.е. характеризующих процесс мысли, чувств. Выявляется прежде всего тематическая направленность на быт и ближайший круг жизни: «У тебя, меркит, в голове как опрокинутом котле, пусто» (2, с.17), «…мысль …стала четкой, как свежая зарубина на сосновом стволе» (2, с.37), «…мысли бежали, как горный ручей по камням» (2, с. 119), «твой ум пока что жидок, как молоко, с которого собрали сливки» (2, с.190), «…моя мысль пряма, как дерево копья» (2, с. 220), «…помыслы твои кручены, как шерсть барана» (2, с. 221), «мысли обгоняли бег коня» (2, с.306), «мысль… была простой и четкой, как след копыта, вдавленный в сырую землю» (2, с. 312), «и легким облаком плывут благие думы. Но недолго. Облако незаметно уплотняется, становится тучкой…» (2, с. 350). Все эти примеры сравнений в основе имеют аналитическое разграничение субъекта и объекта, отражают индивидуально-авторский взгляд, в последнем примере предстает метафора, и только в ней отражена динамика и процессуальность, которых нет в авторских сравнениях. Образы, выстраиваемые писателем, оформлены как результат наблюдения, его итог.
Иносказательные сопоставления, близкие народной образности, проводятся в тех или иных сюжетных ситуациях выбора, перехода, намечающейся перемены в ходе событий, где автор следует художественной логике «Сокровенного сказания». Психологическая же мотивировка действий и поступков героев проводится самим автором, в ней выражается писательская интерпретация образов и характеров, и ряд сравнений по принципу построения дальше отходит от народных, хотя сохраняется соответствие объекта сравнений и окружающих вещей, так для китайца Хо, владеющего грамотой, «мир был черен, как лист бумаги, залитый тушью» (2, с. 255). В характеристике человека, его облика и характера, оценке его жизни сочетаются как традиционные для монгольского и бурятского фольклора образные определения, так и авторские.
В творческой лаборатории И. Калашникова сочетались и взаимодействовали различного рода принципы; итогом кропотливой работы автора над словом стало воссоздание атмосферы, духа времени прошедших эпох, что является одной из наиболее сложных задач писателя, обращающегося к жанру исторического романа.

Литература
1. М. Ломунова. Исай Калашников. М., 1983, с. 95.
2. И.Калашников. Жестокий век. Улан-Удэ, 1985.
3. Веселовский А.Н. Историческая поэтика. – Л., 1940, с. 125 // Цит. по С.Н. Бройтман. Историческая поэтика. Хрестоматия-практикум. М., 2004, с.73.
4. Гымпилова С.Д. Функциональное значение пословиц в системе жанров бурятского фольклора. // Мир Центральной Азии. Языки. Фольклор. Литература. Том IV. Ч. II. Материалы международной научной конференции. Улан-Удэ, 2002, с. 30.
5. О.М. Фрейденберг. Миф и литература древности. М., 1998. // Цит.
по: С.Н. Бройтман. Историческая поэтика. Хрестоматия-практикум. М.,
2004, с. 93.

Ирина Булгутова.  Доцент кафедры русской и зарубежной литературы БГУ, д.ф.н.

Уран хүн

Поделиться:

Автор:

comments powered by HyperComments